От редакторов
Владимир Васильевич Протопопов (1908-2004) — выдающийся отечественный музыковед, Заслуженный деятель искусств РФ, Лауреат Государственной премии РФ, доктор искусствоведения, профессор Московской консерватории. Ему принадлежат многочисленные исследования по истории музыки, полифонии, истории музыкальной формы. Благодаря его усилиям, был заново открыт целый пласт русской музыки доглинкинского периода.

Константин Владимирович Корзун — преподаватель Академического музыкального колледжа, ученик В.В. Протопопова.

Данный материал был впервые прочитан в виде доклада на конференции к 100-летию со дня рождения В.В. Протопопова, состоявшейся в Московской консерватории в октябре 2008 г.

Моё знакомство с личностью Сергея Ивановича Танеева относится к 1991 году, когда я со своими сокурсницами проходил музейную практику в Клину. В Доме-Музее П. И. Чайковского мы проводили экскурсии (в том числе и по экспозиции, посвящённой Танееву), а в перерывах с большим удовольствием пели с листа романсы Сергея Ивановича. Пожалуй, это была вся музыка Танеева, которую мы тогда знали. Однако в последующие несколько лет я узнавал творчество Танеева всё больше и больше, и к третьему курсу консерватории стало окончательно ясно, что моя дипломная работа так или иначе будет связана с этим композитором. Я «проболтался» об этом Татьяне Наумовне Дубравской, у которой тогда занимался в курсе полифонии, и она посоветовала писать работу под руководством Владимира Васильевича Протопопова, добавив: «Если вы хотите, Костя, чтобы это была именно ваша концепция, ваша работа, то лучше Владимира Васильевича я никого посоветовать не могу. Он очень поможет, но работа будет именно ваша!» Так я познакомился со своим научным руководителем, за что очень благодарен Татьяне Наумовне.

Меня поразило, что с самых первых занятий (а я занимался не только дипломом, но и полифонией) Владимир Васильевич общался со мной на равных, как с коллегой, причём ощущение это я испытывал именно во время урока, а не до него или после. Интересно, что и Танеев общался с учениками примерно так же: «Танееву в равной мере было чуждо подобострастное отношение к людям высоко стоящим или же отношение свысока к ниже его в общественном смысле стоящим людям. У него было глубокое уважение к личности человека вообще» (выделено мной — К.К.) По прочтении литературы о Танееве мне было известно, что занятия с учениками Сергей Иванович считал едва ли не самым важным для себя (может, выше он ставил свои научные изыскания, но и они так или иначе «внедрялись» в сознание его учеников, особенно лучших). И вот таким же, увлечённым наукой, готовым делиться со своими учениками, как с коллегами, обширнейшими знаниями и пониманием музыки, предстал передо мной мой научный руководитель. Мне вообще иногда казалось, что Владимир Васильевич довольно часто общался с Сергеем Ивановичем, и поэтому моё ощущение и понимание Танеева и его музыки усиливалось. Между прочим, когда не стало Танеева, Владимиру Васильевичу было уже семь лет, то есть, можно сказать, он был его младшим современником.

Вл. В. Протопопов обладал очень широкими взглядами, которые позволяли ему многопланово подходить к той или иной проблематике. Он не обладал той категоричностью, которой, к сожалению, отличаются многие деятели музыкальной науки. Приведу характерный пример. Моя дипломная работа была связана с фортепианными ансамблями С. И. Танеева, и одна из глав неизбежно должна была быть посвящена фортепианному квинтету. Как известно, разбор этого сочинения уже был сделан Л. З. Корабельниковой в исследовании «Творчество С. И. Танеева», и я не видел смысла вторично разбирать квинтет. С этими сомнениями я и пришёл к Владимиру Васильевичу, который сказал мне:

— Ну и что, что Корабельникова проанализировала квинтет, ведь в вашей работе будет ваш анализ этого сочинения!

— А если какие-то мои выводы совпадут с выводами Корабельниковой?

— Значит, определённые закономерности действительно существуют в квинтете, раз и вы, и Корабельникова пришли к одному и тому же.

Ободрённый, я написал о квинтете около сорока страниц.

Владимир Васильевич очень тщательно проверял принесённые фрагменты текста дипломной работы, не пропуская ни одной детали. Так, например, в одном из предложений я употребил слово «изыск». Учитель взял стремянку, поднялся по ней (а потолок в квартире был довольно высокий) и взял с верхней полки словарь. Раскрыв его, Владимир Васильевич показал, что слова «изыск» в русском языке нет, а слово «изыскание» — есть! Так же тщательно Вл. В. Протопопов читал и печатные издания. Например, один раз он похвастался: «Вот, мой ученик подарил мне свой учебник!» Когда же Владимир Васильевич стал пролистывать учебник, я обратил внимание на карандашные пометки в нотных примерах, сделанные его рукой. Так вот, почти каждый третий нотный пример был с опечатками, что не прошло мимо внимания Владимира Васильевича. Нет никаких сомнений в том, что для обнаружения этих опечаток Учитель вряд ли пользовался нотами: он просто ЗНАЛ эти произведения.

Фундаментальность знаний Вл.В. Протопопова была колоссальной, её можно сравнить с танеевской. Похожей была требовательность и С. И. Танеева, и Вл. В. Протопопова как к себе, так и к ученикам. Приведём высказывание Н. Д. Кашкина о Танееве, которое в полной мере можно отнести и к Владимиру Васильевичу: «Как учитель, С. И. Танеев был очень требователен, но только не в смысле внешней строгости, ибо с его натурой и его мировоззрением было совершенно несовместимо брать на себя роль какого бы то ни было карателя. Строгость его заключалась в том, что он не довольствовался в учениках посредственным выполнением работ и всячески старался повысить их уровень»
Известно, что со своими частными учениками С. И. Танеев принципиально занимался бесплатно, о чём, например, пишет в своих воспоминаниях Ю. Померанцев: «Не взимая платы за учение, С. И. был свободен в распределении занятий и мог, поэтому, назначать уроки, особенно в первое время обучения, так часто, как находил нужным. На уроках С. И. забывал о дорогом для него времени, оно незаметно пролетало; едва ли нашёлся бы другой учитель, который так искусно умел использовать время наших совместных занятий» Надо заметить, что именно к Померанцеву Танеев относился с особой теплотой, называя его Юшей. Ученик чувствовал поистине отеческую заботу о себе: «Не только в преподавании музыкальных предметов сказывался исключительный педагогический талант С. И.: он умел необычайно влиять на нас и как учитель жизни, как образец чистоты и совершенства, к которому мы должны стремиться и который, как исключительное счастье наше, был всегда пред нашими глазами».

В определённый сложный период моей жизни я был вынужден временно «исключиться» из консерватории. Когда я сообщил об этом Владимиру Васильевичу, он воспринял информацию очень спокойно, а потом… назначил мне стипендию, причём сделал это так тонко, что мне не удалось отказаться от его помощи. Помнится, он сказал: «Вы же теперь не получаете стипендию, а я вам её назначаю». Через полгода я восстановился в консерватории.

За два с небольшим года занятий с Владимиром Васильевичем он сумел совершенно ненавязчиво убедить меня в моей значимости. Ему хотелось, чтобы я пошёл в аспирантуру. Так получилось, что писать диссертацию о монотематизме (а именно так её мыслил Владимир Васильевич) мне не хотелось, а как сказать об этом Учителю, я не знал. Это и явилось причиной, по которой я после успешной защиты дипломной работы на несколько лет «исчез» из его поля зрения. И вот, когда хоронили Виктора Павловича Фраёнова, я понял, что могу не успеть свидеться с Владимиром Васильевичем. К счастью, благодаря посредничеству очень дорогого мне человека, я пришёл к Учителю в гости — просто поговорить. Наконец-то я принёс ему экземпляр моей дипломной работы «Фортепианные ансамбли С. И. Танеева: к проблеме монотематизма». Принимая работу, Владимир Васильевич сказал, посмеиваясь: «Ну вот, теперь у меня в квартире будет одна книга, хе-хе! Свои я все раздарил» Через некоторое время после моего визита Владимира Васильевича не стало. Но я успел…

Я очень часто думал, каким образом Владимир Васильевич Протопопов прожил столь большую жизнь в столь экологически неблагополучном месте — центре Москвы. Всё дело в том, что Учитель никогда не позволял своему интеллекту расслабиться, он всегда был многим заинтересован. Владимир Васильевич никогда не жаловался на здоровье, как это бывает у подавляющего большинства людей даже младше него. Каждодневное общение с музыкальными произведениями и учениками продлило ему жизнь. Я благодарен судьбе за счастье общения с Учителем — Владимиром Васильевичем Протопоповым.

В.Г. Соколов (1908—93) — выдающийся хоровой дирижер, композитор, общественный деятель, профессор Московской консерватории, Народный артист СССР, лауреат премии Ленинского комсомола; председатель правления Всероссийского хорового общества. С 1936 руководил Образцовым детским хором при Центральном Доме художественного воспитания детей, в 1947—1953 хормейстер Краснознаменного ансамбля песни и пляски Советской  Армии. Организатор (1956) и художественный руководитель Московского государственного хора. Автор множества хоровых сочинений.

Данная статья представляет запись беседы И.Ю. Мякишева с Л.Н. Павловым,
много лет тесно общавшимся с В.Г. Соколовым.

Л.Н. Павлов — хоровой дирижер, Заслуженный артист РФ,
заведующий дирижерско-хоровым отделением
Академического музыкального колледжа при МГК.

Л. П.: Владислава Геннадьевича Соколова я помню примерно с 1957-го года, когда еще мальчишкой учился в хоровом училище на Большой Грузинской улице в Москве. К нам, на занятия хора мальчиков, который вел Александр Васильевич Свешников, довольно часто приходили известные музыканты и слушатели курсов повышения квалификации.

Незабываемые впечатления оставили репетиции с Иваном Семеновичем Козловским. Правительственный концерт, к которому мы готовились, проходил в 1955 году Большом театре. В правительственной ложе — не в той, где обычно сидел Сталин, а напротив, в левой ложе от сцены, в директорской — сидели Маленков, Булганин, Молотов. Для того чтобы спеть с нами всего одну вещицу — терцет Танеева «Тихой ночью» — Козловский целую неделю приезжал в училище и репетировал с нами, с Александром Васильевичем. Иван Семенович пел теноровую партию, а два других голоса пели мальчики. Приходил также известный баритон Сергей Иванович Мигай из Большого театра. Он приносил роскошные гостинцы ребятам, и его очень любили. Приходили композиторы Р.К. Щедрин, Р.Г. Бойко, В.Г. Агафонников, в разные годы окончившие хоровое училище.

И как-то я, стоя в хоре в ряду мальчишек, увидел очень строгого и красивого в своей строгости человека — высокого, чуть-чуть седого. Старшие мне объяснили, что это Соколов, профессор из консерватории. И сказали таким тоном, что можно было сразу подумать — это очень уважаемый, известный, замечательный человек. С тех пор я запомнил, что это В.Г. Соколов. Это было, когда я учился классе в третьем-четвертом.

Мне он очень понравился внешне. Необыкновенно красивое лицо. Надо сказать, что Владислав Геннадьевич был всегда красив и фотогеничен. Я видел много его фотографий — в тюбетейке, в халате или в шортах; у арыка в Средней Азии; такой грозный, решительный на сцене во фраке; очень симпатичный дома, улыбающийся в кругу своих коллег. Он везде хорошо смотрелся, на всех фотографиях получался прекрасно.

Второй раз я увидел В.Г. Соколова на экране, когда, спустя несколько лет, к нам в училище привезли методический фильм о том, как организовать хор. В зале стоял старый проектор с колесом. Фильм был полухудожественный, полудокументальный. В нем рассказывалось о том, как один молодой человек, не имевший данных, захотел петь в хоре. Мы смотрели, как надо прослушивать, как разговаривать, как учить нотной грамоте. В фильме показывали наши профессиональные хоры, в частности хор Александра Васильевича Свешникова. Показывали и хор Владислава Геннадьевича. Говорили, что Соколов — организатор Хора молодежи и студентов, Московского областного хора, профессор консерватории. Говорил с экрана и он сам.

Фильм был очень интересный и полезный, и наши старшеклассники его обсуждали. В нем рассказывалось об истории хорового пения, показывались разные способы нотации со времен Средневековья, демонстрировались записи выдающихся хоров. Чудесный фильм для начинающих хормейстеров. Причем, сделанный с юмором!

Следующее впечатление — когда я уже стал учиться в консерватории в 1964 году. К нам на хор (его вел тогда Константин Михайлович Лебедев) приходили преподаватели — посмотреть, как студенты работают с хором. В частности, приходил Владислав Геннадьевич. Хор всегда очень ждал этого момента. Соколов был красив, артистичен, импозантен. Своим обаянием он действовал на всех. Мы ждали, когда он не выдержит и станет тоже показывать хору вместе со студентами. Это было замечательно: изумительные руки, жест, идущий от природы звука. Это действительно была очень красивая техника.

Потом мне посчастливилось попасть в класс к С. К. Казанскому (умер мой первый профессор Михаил Михайлович Багриновский), а Серафим Константинович был первым выпускником Владислава Геннадьевича, еще до войны.

Экзамены я сдавал в комиссии, которую возглавлял Владислав Геннадьевич. Было две комиссии: в одной председателем был Клавдий Борисович Птица (заведующий кафедрой), во второй — Владислав Геннадьевич. Я и сейчас очень хорошо помню вопросы, которые он мне задавал на одном из экзаменов. Например, в фуге из «Мессии» Генделя он попросил спеть все вступающие голоса. Это получалось долго, я пел, пел, потом утомился и остановился. Комиссия немного посмеялась. По этому поводу он ничего не сказал, а вот Серафиму Константиновичу сказал, я слышал: «Зачем ты дал ему «Снежинки» Солодухо?» В этом произведении пелось про Ленина — «на ленинский гроб падали снежинки». Серафим Константинович считал это ярким сочинением, правильным, а Соколов как-то не одобрил такой официозной направленности моей программы.

В другой раз, прочитав то, что я представил (я проходил «Реквием» Кабалевского), он спросил: «А вы помните, каким аккордом начинается первый номер? Назовите, не пойте». Я назвал: «Си-бемоль, фа, соль, до, ре, фа, си-бемоль». Он подумал и сказал: «Соль нет». Действительно, «соль» не было.

А вот замечание, которое мне запомнилось на всю жизнь. Я дирижировал «Весну» Рахманинова. Соколов сказал, что это выразительно, и его скупая похвала была мне очень приятна. Спросил: «Но вот кем вы тут дирижируете — «Припас я вострый нож»? Солистом?» Я говорю: «Оркестром». Он: «Вы понимаете, у оркестра здесь тремоло. Надо держать это тремоло». Он показал рукой — в руке было дрожание. Мне это очень понравилось. И я на всю жизнь запомнил, что солисту не надо «вымахивать», что в первую очередь нужно дирижировать хором и оркестром.

Когда я еще учился в консерватории, у меня уже была практика в хоре Центрального дома культуры железнодорожников.  В консерваторском студенческом хоре была тогда очень слабая теноровая группа. Природных теноров было мало (среди них, например, в хоре пел Валерий Юрьевич Калистратов), большинство имело другие голоса и сидело в тенорах по необходимости. Были и иллюстраторы, пенсионеры из хора Большого театра, которые за нами угнаться не могли. Они слабо читали, слабо интонировали, с ними все время приходилось заниматься отдельно. Помню, мы учили «Лебедушку» Салманова и «Иоанна Дамаскина» Танеева. Владислав Геннадьевич делал программу с хором, а меня посылал работать с тенорами. Было очень почетно, что мастер поручал работу в консерваторском хоре. Я вспоминаю это с большой благодарностью.

Помню первую программу, которую В.Г. Соколов учил с консерваторским студенческим хором (в 1966 году). Это были «Воспоминания» Мясковского (переложение П. Левандо, в оригинале — фортепианная пьеса) и «На берегу пустынных волн» ленинградского композитора Гавриила Попова, очень «заковыристый» хор.

Как-то раз Владислав Геннадьевич пришел на хор и сказал: «Ни одной ровной ноты не будет — смотрите на руку». Начал «творить» агогику и свои «нажимы». И хор смотрел на него как завороженный. Хотя мы пели с листа, и было непросто, мы с него не сводили глаз — настолько это было впечатляюще.

Со студенческим хором он делал «Иоанна Дамаскина» Танеева. Мне всегда казалось, что в произведениях a cappella, в малой форме Владислав Геннадьевич себя чувствует уверенней. Мы замечали иногда какие-то огрехи, где-то, может быть, не такое блестящее знание партитуры, как требовали от нас в консерватории. Ведь Владислав Геннадьевич был очень занятой человек: у него было несколько хоров, большой класс и частые гастроли. Но на хор ходить было очень интересно, хор был праздником. Соколов подкупал своим артистизмом, импровизацией, музыкальностью, своим сценическим и человеческим обаянием.

После окончания консерватории я уехал работать в город Фрунзе, но всегда с любовью вспоминал наш хор. Позже, вернувшись, я опять работал в ЦДКЖ с дорогим мне С.К. Казанским, потом вел хор в 7-м педагогическом училище в Армянском переулке.

Но меня все время тянуло поучиться у большого мастера, поработать с хором непосредственно под его руководством. И в 1976 году неожиданно позвонила Лариса Мирановна Абелян (главный хормейстер детского хора НИИ художественного воспитания) и сказала, что Владислав Геннадьевич хочет пригласить меня работать хормейстером в детский хор. Для меня это было совершенно неожиданно. Я сразу побежал в проезд Владимирова (сейчас это Никольский переулок), что за ЦК партии, на Ильинке. Мне назначили срок для встречи с директором НИИ художественного воспитания. Потом я попал на базу, где занимался детский хор, — в здании школы на Большой Дорогомиловской улице арендовали последний этаж. По четвергам и воскресеньям я работал со средним и старшим хором. Это была очень интересная работа.

И вот я увиделся с Владиславом Геннадьевичем после продолжительной разлуки. Он сидел в царственной позе, хормейстер Масленников в его руку вставлял сигарету, но Соколов не курил, а делал это скорее для антуража (дома у него стояла большая ваза с сигаретами для гостей; сам он только иногда «попыхает», если курили гости, он к этому относился лояльно). Владислав Геннадьевич протянул мне руку и сказал: «Леня, я очень рад, что вы у нас».

Владислав Геннадьевич тогда стал писать для хора, и все к этому отнеслись настороженно, потому что ему было уже за семьдесят. Но он по-прежнему был красивым, ярким в работе.

Девять хоров на стихи М. Садовского, которые он написал, мы учили довольно долго, потому что они трудны для любительского хора. Там используются современные приемы, сложные гармонии, полифония. Но пьесы разнообразные и интересные, созданные человеком, который прекрасно чувствовал хор. С детьми дело шло сложно. Должен был быть концерт в Гнесинском зале, а все было еще «сыро». Но Владислав Геннадьевич, когда встал перед хором, сделал какое-то чудо — исполнение получилось очень ярким. Чувствовались недоработки, но на сцене он творил. Это сиюминутное творчество на сцене — одно из самых главных и сильнейших качеств Соколова. Умение импровизировать, умение музицировать, умение подчинить себе коллектив безоговорочно.

После Девяти хоров появились Двенадцать, Шестнадцать для детского хора. Потом он стал писать и для взрослого хора. На концерте в 1989 году я исполнил его «Весну», ему понравилось, и он сделал мне некоторые замечания.

Есть у Соколова удивительная обработка «Ave Maria» на музыку фортепианной пьесы Шумана. Изумительное переложение — одно из лучших, на мой взгляд, — «Идиллии Новой Англии» (в оригинале — фортепианный цикл Мак-Доуэлла). Оно настолько органично и легко для хора, что удивительно, как оно могло быть написано для фортепиано.

Помню Владислава Геннадьевича расстроенным, когда ему не дали Государственную премию. Мы не то чтобы его утешали, но я говорил своим коллегам: «Вы знаете, сейчас обязательно что-нибудь пойдет в качестве награды, и не одно». Действительно, Владислав Геннадьевич скоро получил премию Ленинского комсомола, а затем премию Глинки. И все премии, и дни рождения отмечали: один раз в «Праге», а в основном дома, в его квартире в Брюсовом переулке. И всегда был чудесный домашний стол. Мария Андреевна — замечательная домработница — великолепно умела готовить, у нее были золотые руки.

На этих торжествах всегда были его ученики: Серафим Константинович Казанский, Григорий Борисович Поляк, Николай Васильевич Кутузов. Неизменно — Кира Сергеевна Алемасова (концертмейстер у К.Б. Птицы и С.К. Казанского) со своими поэтическими экспромтами. Она сыпала восторженными дифирамбами в форме стихов. Был племянник Соколова Владислав. И мы — хормейстеры детского хора: Лариса Мирановна Абелян, Виктор Масленников, Любовь Жарова. Были концертмейстеры Лариса Соловьева, Ирина Ростовцева, прекрасная пианистка. Конечно, незаменимая Марина Викторовна Герман, педагог-организатор детского хора, которая была стержнем и душой коллектива. Владислав Геннадьевич ей очень доверял и советовался, например, кого пригласить работать.

Марина Викторовна мне как-то сказала: «Леня, Вас очень уважает Владислав Геннадьевич. У Вас, наверно, большое будущее, пожалуйста, слушайте, что он говорит». Я и так слушал. Правда, большого будущего не получилось, но есть свое дело. Все, что я увидел, «подсмотрел» — для меня огромная школа жизни в моей работе с хором, в моих отношениях с людьми.

В детском хоре я проработал до 1981 года, потом меня пригласили в хор Свешникова (раньше он назывался «Государственный Русский хор СССР»). Я перешел туда на основную работу.

Часто мы с Виктором Масленниковым провожали Соколова после репетиций. Разговаривали на исторические, литературные темы. Владислав Геннадьевич любил историю, мог прихвастнуть знанием различных деталей, дат, ему нравилось разбираться в королевских династиях, он хорошо знал историю русских царей. Помню, как-то шли по Брюсову переулку и говорили о «Мазепе» Чайковского. Он спросил меня, как звали Мазепу. Я почему-то помнил, ответил: «Иван Степанович». И спросил его, в свою очередь, без подвоха, просто: «А как звали Орлика?» Он ответил, что забыл. Но, придя домой, сразу побежал в спальню, принес словарь Брокгауза и Эфрона, показал: «Филипп». Очень непосредственно, по-детски, реагировал на многие вещи. Интересны наши прогулки по Москве после репетиций в воскресенье. Или после концертов, с цветами, мы всегда шли к нему, где устраивалось небольшое торжество.

В Москве, начиная с 70-х годов, регулярно проводились съезды хормейстеров России («Хоровая мастерская»). Вспоминаю, как изумительно Владислав Геннадьевич дирижировал сводным хором хормейстеров (за роялем был Д.Д. Семеновский). Неповторимым было исполнение его обработок «Повянь, повянь, бурь-погодушка» и «Амурские волны». Он всех покорил своей артистичностью, сценическим обаянием, авторитетом. И я кричал во всю мощь, охрипшим голосом «браво»!

Мне довелось исполнять некоторые произведения В.Г. Соколова с хором девушек 7-го педагогического училища, ему нравилось. Даже собирались поехать в Рыбинск с авторским концертом. Но в это время умер Андропов, концерты отменили, билеты пришлось сдать.

Я помню, как Владислав Геннадьевич приходил в мерзляковское училище. Видимо, он рекомендовал меня для работы там, я уверен, что он говорил обо мне что-то хорошее. Он звал меня на работу и в Московский хор, но мне не хотелось уходить из училища, а по совместительству работать было нельзя.

Вспоминаю, как справляли его 80-летие. Мы пригласили его в училище. Я сочинил гимн на музыку Глинки:

Здравствуй, славный и любимый

Наш профессор Соколов!

Хоровик неутомимый,

Главный маршал всех хоров!

(Владислав Геннадьевич был председателем правления Всероссийского хорового общества.)

Теоретики ему сочинили оду, студенты устроили капустник. Он очень был доволен. А потом пили чай с пирогами в 18-м классе.

Ю. М.: Говорят, некоторые дирижеры специально недоучивают программу, чтобы оставить возможность творческого эксперимента на сцене. Делал ли так Соколов?

Л.П.: Владислав Геннадьевич специально, конечно, такого не делал, он всегда как можно быстрее стремился к конечному результату. Не любил дробить по нескольку часов или репетировать на «ю-ю» и т.п., хотя применял и это. У него было нетерпение артистического плана.

Соколов всегда хотел оставлять свободу импровизации, свободу сиюминутного творчества, свободу воздействия. Он работал над гласными, над высокими нотами, но делал это не «сухо», не любил останавливаться, объяснять. Он считал, что нужно показывать, а не разговаривать с хором. Сделает рукой «маску», как будто гуттаперчевую — понятна позиция верхней ноты. Сделает внезапный жест — subito, и нельзя не подчиниться. Начинает показывать legato — и хор поет насыщенно и тягуче. Его техника — это интуитивная связь с хором, как у матери с ребенком.

Меня потрясало его умение вести себя в обществе. Всегда с достоинством перед любым человеком, не важно — выше или ниже по положению. Не давал повода для панибратства, умел держать дистанцию. В нем присутствовала какая-то царственность, в хорошем смысле слова. Его незаурядная, интересная личность привлекала людей. Помню, как я был счастлив, работая с ним.

Я рассказываю своим студентам о многих выдающихся людях, с кем мне посчастливилось общаться, но о Соколове по-особенному тепло, с признательностью. Я считаю себя учеником Владислава Геннадьевича, — как и Казанского, и Багриновского, и Свешникова. Но Соколов в большой степени повлиял на мое музыкальное мировоззрение, сформировал основы работы с хором. Для меня это большой человек, я всю жизнь буду верен его памяти.

Мне очень хочется, чтобы все мы достойно отметили его 100-летие. И дальше имя В.Г. Соколова должно звучать, как имя большого русского музыканта.

Одиноко становится жить на свете, дамы и господа. Друзья, семья, родственники… Все это есть почти у каждого из нас. Но у тех, кому особенно повезло, есть еще одна категория близких людей. Учителя.

Их никогда не бывает много. По правде говоря, я думаю, что только очень счастливые люди могут сказать, что у них в жизни вообще был Учитель с большой буквы. Учитель, который никогда не предает своих учеников. Наоборот, к сожалению, бывает часто.

А главное, твой Учитель всегда уходит слишком рано. Вне зависимости от того, когда это случилось, остаются вещи, о которых не спросил, не узнал, не посоветовался… За которые не поблагодарил.

6 мая 2008 года исполнилось бы 90 лет Татьяне Алексеевне Гайдамович. Тем, кто ее знал, не нужно объяснять, что это был за человек. Тем, кто слышит это имя впервые — останутся ее книги, статьи и воспоминания ее учеников.

Кем была Татьяна Алексеевна? Не так уж трудно перечислить список ее званий, наград и публикаций. Но ведь есть и гораздо более титулованные, но, вместе с тем, гораздо менее заметные люди…

Я пришел в класс к Татьяне Алексеевне, когда мне было двадцать лет, а ей приблизительно в четыре раза больше. Первое, что поразило меня в ней, и продолжало поражать при каждой нашей встрече — ее глаза. Абсолютно молодой, задорный взгляд. В общении — колоссальное чувство юмора, умение шутить и понимать хорошие шутки. Потом я на себе почувствовал ее изначально уважительное отношение к любому музыканту. От многих других педагогов, музыковедов, критиков, ее отличало изначальное искреннее желание услышать именно хорошее исполнение, постоянная надежда на чудо, играет ли это студент или всемирно признанный мэтр.

Будучи лично знакомой со всеми, кого мы сегодня считаем легендами и гордостью русской музыки — Рихтером, Ойстрахом, Коганом, Кнушевицким, Обориным, Янкелевичем, Ростроповичем, со всеми ними — она, наверное, лучше других знала, что даже мэтр способен на ошибки, а сегодняшний студент может уже завтра превратиться в настоящего мастера.

Еще бы ей не знать: у нее учились практически все, кто сегодня составляет славу отечественного музыкального искусства: Башмет, Герингас, Жислин, «Московское трио», Безверхний, Виардо, Спиваков, Постникова, Березовский… Более того: она умела способствовать такому превращению.

Татьяну Алексеевну отличала невероятная серьезность и бескомпромиссность в ее отношении к музыке и музыкантам, нежелание делать скидки. Многие считали ее жесткой. Да, она умела быть и такой: резкой, язвительной, «неудобной». Но все это не было капризом — за каждым ее словом всегда была видна четкая позиция. В основе этой позиции лежало неумение и нежелание прощать «половинчатость» как в игре, так и в жизни. Она часто говорила на уроках: «Не надо себя беречь!» Сама не умела быть равнодушной, и не способна была вынести, когда кто-либо проявлял равнодушие по отношению к профессии и к музыке вообще.

Ученик Татьяны Алексеевны, дирижер Феликс Коробов в интервью журналу «Музыкальная академия» сказал одну вещь, которая, с моей точки зрения, очень точно передает отношение к Гайдамович многих ее студентов, включая самых именитых, и может многое объяснить тем, кто никогда не бывал в Московской консерватории: «Татьяна Алексеевна — тот человек, который тебя по жизни ведет. Речь, конечно, не о какой-то протекционной помощи. Просто у каждого, наверное, в жизни есть человек, перед которым может быть стыдно. И, что-то делая в творчестве, в искусстве — я всегда проверяю себя: не будет ли тебе потом неловко попасться случайно на глаза Татьяне Алексеевне?»

В ее возрасте люди весьма неохотно меняют вкусы и пристрастия, а если учесть, каких солистов, каких дирижеров и какие оркестры слышала в своей жизни Татьяна Алексеевна… Тем не менее, она обладала удивительным талантом воспринимать музыку и ее исполнение с поразительной непосредственностью.

Слишком просто было бы считать ее всего лишь носителем интереснейших воспоминаний. Ее рассказы о встречах с величайшими музыкантами XX века можно было слушать бесконечно. Но, вместе с тем, она всегда оставалась действующим музыкантом. Вкус Татьяны Алексеевны не был заморожен богатыми впечатлениями прошлого, она всегда была открыта новому, менялась вместе со временем и обязательно становилась горячим сторонником и пропагандистом по-настоящему талантливых явлений.
В изданной недавно книге — сборнике публикаций Татьяны Алексеевны, озаглавленном «Избранное», есть статья о пребывании в Москве юной талантливой виолончелистки Жаклин дю Пре. Я нарочно не употребляю эпитеты вроде «великая», «гениальная» и т. п. В номере журнала Strad за май 2005 года был опубликован большой материал о дю Пре, в котором обозреватель журнала вполне убедительно пишет о ее творческом наследии. Это действительно хорошая статья. Однако статья Гайдамович, которую можно прочитать в ее книге, была написана и опубликована в то время, когда имя Жаклин дю Пре, пусть и звучало уже, однако не было овеяно таким ореолом, как сейчас. Тем удивительнее, насколько точны и оценки, и предсказания, сделанные Татьяной Алексеевной в отношении великой Жаклин.

Когда я решил уехать из Москвы и поступил работать в оперный оркестр Мариинского театра, Татьяна Алексеевна меня не поддержала. «Всех денег не заработаешь!» — говорила она. Я пытался объяснить ей, что мне хочется поработать в «настоящем» оперном театре, с «большим» дирижером… В конце концов отношения наладились снова, я время от времени рассказывал ей, что происходит в Мариинском театре. Находясь под большим впечатлением от деятельности и самой личности Валерия Гергиева, я рассказывал Татьяне Алексеевне о том, как он дирижирует, чего добивается, о моей работе в оркестре. Согласившись с тем, что лично для меня пребывание в Мариинке будет полезным опытом, она каждый раз говорила, что, как музыкант, Гергиев ее не привлекает.
И вот однажды, придя на очередной урок, мы заговорили о прошедшей накануне прямой трансляции «Пиковой дамы» Чайковского из Мариинского театра в постановке Галибина. Татьяна Алексеевна упомянула о том, что она смотрела трансляцию, помолчала, а потом сказала: «Постановка, конечно, слабая. Но, ты знаешь, вчера я поняла, что Гергиев — настоящий музыкант. Сегодня так мог бы дирижировать Голованов».

Я был поражен. Поражен не тем, что она согласилась со мной, нет. Меня сразило то, насколько свеж ее взгляд, раз и сегодня она способна воспринимать новые явления в музыке, насколько серьезный анализ она проделала, раз сумела так кардинально изменить свою точку зрения, в очередной раз убедился в ее удивительном умении оценивать музыкальные явления не через призму времени и богатейшего опыта, а сообразуясь прежде всего со своим собственным ощущением музыкальной правды, с позиций именно сегодняшнего дня.

Трудно объяснить словами тяжесть утраты. Трудно даже в нее поверить. Татьяна Алексеевна любила и поддерживала — делом ли, просто ли словами ободрения — всех своих учеников без исключения. Она из тех людей, в отношении которых всегда кажется — недоговорил, недорассказал, недополучил… С другой стороны, каждое слово, сказанное ею, теперь будет вновь и вновь пересказано, осмыслено и бережно уложено в корзинку памяти.

Татьяна Алексеевна, Вы останетесь с нами навсегда.

Борис Лифановский,
выпускник колледжа, солист оркестра ГАБТ,
музыкальный журналист, администратор форума «Классика»